Неточные совпадения
С каждым годом притворялись окна
в его доме, наконец остались только два, из которых одно, как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его
обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал
в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не
человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги
обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука
в подвалах превратилась
в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они
обращались в пыль.
И
в канцелярии не успели оглянуться, как устроилось дело так, что Чичиков переехал к нему
в дом, сделался нужным и необходимым
человеком, закупал и муку и сахар, с дочерью
обращался, как с невестой, повытчика звал папенькой и целовал его
в руку; все положили
в палате, что
в конце февраля перед Великим постом будет свадьба.
Поди ты сладь с
человеком! не верит
в Бога, а верит, что если почешется переносье, то непременно умрет; пропустит мимо создание поэта, ясное как день, все проникнутое согласием и высокою мудростью простоты, а бросится именно на то, где какой-нибудь удалец напутает, наплетет, изломает, выворотит природу, и ему оно понравится, и он станет кричать: «Вот оно, вот настоящее знание тайн сердца!» Всю жизнь не ставит
в грош докторов, а кончится тем, что
обратится наконец к бабе, которая лечит зашептываньями и заплевками, или, еще лучше, выдумает сам какой-нибудь декохт из невесть какой дряни, которая, бог знает почему, вообразится ему именно средством против его болезни.
Вы посмеетесь даже от души над Чичиковым, может быть, даже похвалите автора, скажете: «Однако ж кое-что он ловко подметил, должен быть веселого нрава
человек!» И после таких слов с удвоившеюся гордостию
обратитесь к себе, самодовольная улыбка покажется на лице вашем, и вы прибавите: «А ведь должно согласиться, престранные и пресмешные бывают
люди в некоторых провинциях, да и подлецы притом немалые!» А кто из вас, полный христианского смиренья, не гласно, а
в тишине, один,
в минуты уединенных бесед с самим собой, углубит во внутрь собственной души сей тяжелый запрос: «А нет ли и во мне какой-нибудь части Чичикова?» Да, как бы не так!
— Это вы, низкий
человек, может быть, пьете, а не я! Я и водки совсем никогда не пью, потому что это не
в моих убеждениях! Вообразите, он, он сам, своими собственными руками отдал этот сторублевый билет Софье Семеновне, — я видел, я свидетель, я присягу приму! Он, он! — повторял Лебезятников,
обращаясь ко всем и каждому.
— А осмелюсь ли, милостивый государь мой,
обратиться к вам с разговором приличным? Ибо хотя вы и не
в значительном виде, но опытность моя отличает
в вас
человека образованного и к напитку непривычного. Сам всегда уважал образованность, соединенную с сердечными чувствами, и, кроме того, состою титулярным советником. Мармеладов — такая фамилия; титулярный советник. Осмелюсь узнать: служить изволили?
— Нет, учусь… — отвечал молодой
человек, отчасти удивленный и особенным витиеватым тоном речи, и тем, что так прямо,
в упор,
обратились к нему. Несмотря на недавнее мгновенное желание хотя какого бы ни было сообщества с
людьми, он при первом, действительно обращенном к нему, слове вдруг ощутил свое обычное неприятное и раздражительное чувство отвращения ко всякому чужому лицу, касавшемуся или хотевшему только прикоснуться к его личности.
Эти пароксизмы гордости и тщеславия посещают иногда самых бедных и забитых
людей и, по временам,
обращаются у них
в раздражительную, неудержимую потребность.
— Ишь лохмотьев каких набрал и спит с ними, ровно с кладом… — И Настасья закатилась своим болезненно-нервическим смехом. Мигом сунул он все под шинель и пристально впился
в нее глазами. Хоть и очень мало мог он
в ту минуту вполне толково сообразить, но чувствовал, что с
человеком не так
обращаться будут, когда придут его брать. «Но… полиция?»
Не то чтоб он понимал, но он ясно ощущал, всею силою ощущения, что не только с чувствительными экспансивностями, как давеча, но даже с чем бы то ни было ему уже нельзя более
обращаться к этим
людям в квартальной конторе, и будь это всё его родные братья и сестры, а не квартальные поручики, то и тогда ему совершенно незачем было бы
обращаться к ним и даже ни
в каком случае жизни; он никогда еще до сей минуты не испытывал подобного странного и ужасного ощущения.
— Бедность не порок, дружище, ну да уж что! Известно, порох, не мог обиды перенести. Вы чем-нибудь, верно, против него обиделись и сами не удержались, — продолжал Никодим Фомич, любезно
обращаясь к Раскольникову, — но это вы напрасно: на-и-бла-га-а-ар-р-род-нейший, я вам скажу,
человек, но порох, порох! Вспылил, вскипел, сгорел — и нет! И все прошло! И
в результате одно только золото сердца! Его и
в полку прозвали: «поручик-порох»…
Хлестаков (защищая рукою кушанье).Ну, ну, ну… оставь, дурак! Ты привык там
обращаться с другими: я, брат, не такого рода! со мной не советую… (Ест.)Боже мой, какой суп! (Продолжает есть.)Я думаю, еще ни один
человек в мире не едал такого супу: какие-то перья плавают вместо масла. (Режет курицу.)Ай, ай, ай, какая курица! Дай жаркое! Там супу немного осталось, Осип, возьми себе. (Режет жаркое.)Что это за жаркое? Это не жаркое.
Городничий. Нет, нет; позвольте уж мне самому. Бывали трудные случаи
в жизни, сходили, еще даже и спасибо получал. Авось бог вынесет и теперь. (
Обращаясь к Бобчинскому.)Вы говорите, он молодой
человек?
— То есть как тебе сказать… Стой, стой
в углу! —
обратилась она к Маше, которая, увидав чуть заметную улыбку на лице матери, повернулась было. — Светское мнение было бы то, что он ведет себя, как ведут себя все молодые
люди. Il fait lа сour à une jeune et jolie femme, [Он ухаживает зa молодой и красивой женщиной,] a муж светский должен быть только польщен этим.
Он, этот умный и тонкий
в служебных делах
человек, не понимал всего безумия такого отношения к жене. Он не понимал этого, потому что ему было слишком страшно понять свое настоящее положение, и он
в душе своей закрыл, запер и запечатал тот ящик,
в котором у него находились его чувства к семье, т. е. к жене и сыну. Он, внимательный отец, с конца этой зимы стал особенно холоден к сыну и имел к нему то же подтрунивающее отношение, как и к желе. «А! молодой
человек!»
обращался он к нему.
Между Нордстон и Левиным установилось то нередко встречающееся
в свете отношение, что два
человека, оставаясь по внешности
в дружелюбных отношениях, презирают друг друга до такой степени, что не могут даже серьезно
обращаться друг с другом и не могут даже быть оскорблены один другим.
— Господи, помилуй! прости, помоги! — твердил он как-то вдруг неожиданно пришедшие на уста ему слова. И он, неверующий
человек, повторял эти слова не одними устами. Теперь,
в эту минуту, он знал, что все не только сомнения его, но та невозможность по разуму верить, которую он знал
в себе, нисколько не мешают ему
обращаться к Богу. Всё это теперь, как прах, слетело с его души. К кому же ему было
обращаться, как не к Тому,
в Чьих руках он чувствовал себя, свою душу и свою любовь?
— А, ты так? — сказал он. — Ну, входи, садись. Хочешь ужинать? Маша, три порции принеси. Нет, постой. Ты знаешь, кто это? —
обратился он к брату, указывая на господина
в поддевке, — это господин Крицкий, мой друг еще из Киева, очень замечательный
человек. Его, разумеется, преследует полиция, потому что он не подлец.
— Поэтому для обрусения инородцев есть одно средство — выводить как можно больше детей. Вот мы с братом хуже всех действуем. А вы, господа женатые
люди,
в особенности вы, Степан Аркадьич, действуете вполне патриотически; у вас сколько? —
обратился он, ласково улыбаясь хозяину и подставляя ему крошечную рюмочку.
Последний дворовый
человек чувствовал свое превосходство над этим бродягой и, может быть, потому именно и
обращался с ним дружелюбно; а мужики сначала с удовольствием загоняли и ловили его, как зайца
в поле, но потом отпускали с Богом и, раз узнавши чудака, уже не трогали его, даже давали ему хлеба и вступали с ним
в разговоры…
Из
человека честного, щедрого и доброго, хотя взбалмошного и горячего, он превратился
в гордеца и забияку, перестал знаться с соседями, — богатых он стыдился, бедных гнушался, — и неслыханно дерзко
обращался со всеми, даже с установленными властями: я, мол, столбовой дворянин.
Щепетильную застенчивость, осторожность и опрятность прежних лет заменило небрежное молодечество, неряшество нестерпимое; он на ходу качался вправо и влево, бросался
в кресла, обрушался на стол, разваливался, зевал во все горло; с теткой, с
людьми обращался резко.
— Ну — здравствуйте! —
обратился незначительный
человек ко всем. Голос у него звучный, и было странно слышать, что он звучит властно. Половина кисти левой руки его была отломлена, остались только три пальца: большой, указательный и средний. Пальцы эти слагались у него щепотью, никоновским крестом. Перелистывая правой рукой узенькие страницы крупно исписанной книги, левой он непрерывно чертил
в воздухе затейливые узоры,
в этих жестах было что-то судорожное и не сливавшееся с его спокойным голосом.
— Скушно говорит старец, — не стесняясь, произнес толстый
человек и
обратился к Диомидову, который стоял, воткнув руки
в стол, покачиваясь, пережидая шум: — Я тебя, почтенный, во Пскове слушал,
в третьем году, ну, тогда ты — ядовито говорил!
— Позволь! Нельзя
обращаться с
человеком так, как ты со мной, — внушительно заговорил Самгин. — Что значит это неожиданное решение —
в Париж?
— Истина буддизма
в аксиоме: всякое существование есть страдание, но
в страдание оно
обращается благодаря желанию. Непрерывный рост страданий благодаря росту желаний и, наконец, смерть — убеждают
человека в иллюзорности его стремления достигнуть личного блага.
Разгорался спор, как и ожидал Самгин. Экипажей и красивых женщин становилось как будто все больше. Обогнала пара крупных, рыжих лошадей,
в коляске сидели, смеясь, две женщины, против них тучный, лысый
человек с седыми усами; приподняв над головою цилиндр, он говорил что-то,
обращаясь к толпе, надувал красные щеки, смешно двигал усами, ему аплодировали. Подул ветер и, смешав говор, смех, аплодисменты, фырканье лошадей, придал шуму хоровую силу.
Мнение мое было принято чиновниками с явною неблагосклонностию. Они видели
в нем опрометчивость и дерзость молодого
человека. Поднялся ропот, и я услышал явственно слово «молокосос», произнесенное кем-то вполголоса. Генерал
обратился ко мне и сказал с улыбкою: «Господин прапорщик! Первые голоса на военных советах подаются обыкновенно
в пользу движений наступательных; это законный порядок. Теперь станем продолжать собирание голосов. Г-н коллежский советник! скажите нам ваше мнение!»
Не нашед ключа, Владимир возвратился
в залу, — ключ лежал на столе, Владимир отворил дверь и наткнулся на
человека, прижавшегося
в угол; топор блестел у него, и,
обратись к нему со свечою, Владимир узнал Архипа-кузнеца.
Дико́й. Что ж ты, украдешь, что ли, у кого? Держите его! Этакой фальшивый мужичонка! С этим народом какому надо быть
человеку? Я уж не знаю. (
Обращаясь к народу.) Да вы, проклятые, хоть кого
в грех введете! Вот не хотел нынче сердиться, а он, как нарочно, рассердил-таки. Чтоб ему провалиться! (Сердито.) Перестал, что ль, дождик-то?
Я так думал вслух, при купцах, и они согласились со мною. С общей точки зрения оно очень хорошо; а для этих пяти, шести, десяти
человек — нет. Торговля
в этой малонаселенной части империи
обращается, как кровь
в жилах, помогая распространению народонаселения. Одно место глохнет, другое возникает рядом, потом третье и т. д., а между тем
люди разбредутся
в разные стороны, оснуются
в глуши и вместо золота начнут добывать из земли что-нибудь другое.
— Я даже изобразить сего не
в состоянии, почтеннейшая моя Марфа Терентьевна, —
обращался он к купчихе Распоповой, — что бы я такое наделал и как были бы сии
люди против нынешнего благополучнее, если б мне хотя по одному закону
в день издавать предоставлено было!
Правда, пожалуй, и то, что это испытанное и уже тысячелетнее орудие для нравственного перерождения
человека от рабства к свободе и к нравственному совершенствованию может
обратиться в обоюдоострое орудие, так что иного, пожалуй, приведет вместо смирения и окончательного самообладания, напротив, к самой сатанинской гордости, то есть к цепям, а не к свободе.
Таким образом (то есть
в целях будущего), не церковь должна искать себе определенного места
в государстве, как «всякий общественный союз» или как «союз
людей для религиозных целей» (как выражается о церкви автор, которому возражаю), а, напротив, всякое земное государство должно бы впоследствии
обратиться в церковь вполне и стать не чем иным, как лишь церковью, и уже отклонив всякие несходные с церковными свои цели.
— Стойте, — перебил вдруг Митя и с каким-то неудержимым чувством произнес,
обращаясь ко всем
в комнате: — Господа, все мы жестоки, все мы изверги, все плакать заставляем
людей, матерей и грудных детей, но из всех — пусть уж так будет решено теперь — из всех я самый подлый гад!
— А пожалуй; вы
в этом знаток. Только вот что, Федор Павлович, вы сами сейчас изволили упомянуть, что мы дали слово вести себя прилично, помните. Говорю вам, удержитесь. А начнете шута из себя строить, так я не намерен, чтобы меня с вами на одну доску здесь поставили… Видите, какой
человек, —
обратился он к монаху, — я вот с ним боюсь входить к порядочным
людям.
— Недостойная комедия, которую я предчувствовал, еще идя сюда! — воскликнул Дмитрий Федорович
в негодовании и тоже вскочив с места. — Простите, преподобный отец, —
обратился он к старцу, — я
человек необразованный и даже не знаю, как вас именовать, но вас обманули, а вы слишком были добры, позволив нам у вас съехаться. Батюшке нужен лишь скандал, для чего — это уж его расчет. У него всегда свой расчет. Но, кажется, я теперь знаю для чего…
Здесь речь Ипполита Кирилловича была прервана рукоплесканиями. Либерализм изображения русской тройки понравился. Правда, сорвалось лишь два-три клака, так что председатель не нашел даже нужным
обратиться к публике с угрозою «очистить залу» и лишь строго поглядел
в сторону клакеров. Но Ипполит Кириллович был ободрен: никогда-то ему до сих пор не аплодировали!
Человека столько лет не хотели слушать, и вдруг возможность на всю Россию высказаться!
— Женщина часто бесчестна, — проскрежетала она. — Я еще час тому думала, что мне страшно дотронуться до этого изверга… как до гада… и вот нет, он все еще для меня
человек! Да убил ли он? Он ли убил? — воскликнула она вдруг истерически, быстро
обращаясь к Ивану Федоровичу. Алеша мигом понял, что этот самый вопрос она уже задавала Ивану Федоровичу, может, всего за минуту пред его приходом, и не
в первый раз, а
в сотый, и что кончили они ссорой.
И вот духовная энергия русского
человека вошла внутрь,
в созерцание,
в душевность, она не могла
обратиться к истории, всегда связанной с оформлением, с путем,
в котором обозначены границы.
Сама христианская любовь, которая существенно духовна и противоположна связям по плоти и крови, натурализировалась
в этой религиозности,
обратилась в любовь к «своему»
человеку.
Одни
люди в большинстве случаев пользуются своими мыслями, как умственной игрой,
обращаются с своим разумом, как с маховым колесом, с которого снят передаточный ремень, а
в поступках своих подчиняются чужим мыслям — обычаю, преданию, закону; другие же, считая свои мысли главными двигателями всей своей деятельности, почти всегда прислушиваются к требованиям своего разума и подчиняются ему, только изредка, и то после критической оценки, следуя тому, что решено другими.
Всё дело
в том, что
люди думают, что есть положения,
в которых можно
обращаться с
человеком без любви, а таких положений нет.
Она остановилась, не найдя слов, которые могли бы выразить bonté того ее мужа, по распоряжению которого секли
людей, и тотчас же, улыбаясь,
обратилась к входившей старой сморщенной старухе
в лиловых бантах.
Он стал искать глазами начальство и, увидав невысокого худого
человека с усами,
в офицерских погонах, ходившего позади народа,
обратился к нему...
— Не правда ли? —
обратилась Мисси к Нехлюдову, вызывая его на подтверждение своего мнения о том, что ни
в чем так не виден характер
людей, как
в игре. Она видела на его лице то сосредоточенное и, как ей казалось, осудительное выражение, которого она боялась
в нем, и хотела узнать, чем оно вызвано.
Красное лицо этого офицера, его духи, перстень и
в особенности неприятный смех были очень противны Нехлюдову, но он и нынче, как и во всё время своего путешествия, находился
в том серьезном и внимательном расположении духа,
в котором он не позволял себе легкомысленно и презрительно
обращаться с каким бы то ни было
человеком и считал необходимым с каждым
человеком говорить «во-всю», как он сам с собой определял это отношение.
Он, нравственный и твердый
человек, друг ее мужа, старался
обращаться с ней как с сестрой, но
в отношениях его к ней проскальзывало нечто большее, и это нечто большее пугало их обоих и вместе с тем украшало теперь их трудную жизнь.
[Слова: то, что для того кончая: незаметных им самим жестокостей., исключенные
в корректуре цензурой, там же Толстым заменены следующими словами:
обращаться с просьбой к
человеку, которого он не уважал.]
И как Вера, это изящное создание, взлелеянное под крылом бабушки,
в уютном, как ласточкино гнездо, уголке, этот перл, по красоте, всего края, на которую робко
обращались взгляды лучших женихов, перед которой робели смелые мужчины, не смея бросить на нее нескромного взгляда, рискнуть любезностью или комплиментом, — Вера, покорившая даже самовластную бабушку, Вера, на которую ветерок не дохнул, — вдруг идет тайком на свидание с опасным, подозрительным
человеком!